Полуночный звон бяньчжун достигает туманной реки.

Разбивается на тона.

В песне его не ритуальное напоминание обязательств и не отчуждённое. В замершем времени вздрагивает воздух приглушённым дыханием, сбрасывает кожу змея, покоящаяся у самого дна, приходит в движение мёртвая вода. Забытая воля, сдерживаемая сила. В дыхании распадается холодное и обезличенное, в звоне — литургия возрождения, отринувшего прогнивший порядок и память искалеченную. «Порядок» и «гармония» в золотых трещинах разрушения, налитых киноварью, ярко-ярко-алые следы чертят узоры по коже. В этом правды и искренности больше, чем во всём мире. Неприглядной и завораживающей, обезоруживающе и губительно честной. Круги на поверхности времени собираются в одной точке, замирает мир и обретает голос. Ледяная кровь распалена огнём. Тянет чаша весов вниз. Века не сточили посмертное: разогнать ли хаос или посеять — не столь важно. Покуда он может быть рядом. Покуда мир в глазах напротив не только лишь полыхает огнём. Покуда может он видеть этот мир и может к нему прикоснуться, владеть им единовластно.